Это был прекрасный храм, белый и большой, он как будто тянулся всеми крестами и куполами вверх. Я пришла за полчаса до воскресной литургии. Перед входом в церковный двор прочитала табличку, что именно здесь во время оккупации была братская могила, здесь было похоронено 116 человек, среди которых 30 женщин и двое детей. Затем подошла к стене памяти с именами жертв и годами рождения и смерти, рождения разные: 1928, 1953, 2000 годы, а дата смерти одна - март 2023. Возле установленного здесь казацкого креста - свечи. Чем могла провиниться женщина 1928 года рождения? Что она сделала такого в свои 95?
Это один из самых известных храмов в мире - в городке Буча. Городке, который стал известным из-за зверской жестокости российских оккупантов... Я захожу в храм (на самом деле, здесь их два, верхний и нижний), где еще не убраны стенды с фотографиями. Это фото эксгумации тел бучан, которые были похоронены здесь, во дворе.
Отец Андрей служит литургию, а я поглядываю в окно храма, из которого видно стену памяти.
После литургии храм напоминает муравейник, все бегают по делам:
кто-то готовится к крещению, кто-то кому-то помогает; так всегда происходит, когда община уже сформирована,
Отче, - спрашиваю о. Андрея, когда мы садимся на скамейку после службы, - сколько раз вы слышали от верующих вопрос: "За что?" И что вы им отвечали.
- Если бы вы знали, сколько раз я слышал такой вопрос от своих собратьев, священников, о том, что я отвечаю пострадавшим верующим. А здесь нет готового ответа. Нет волшебных слов, которые станут лекарством. Иногда ты молчишь вместе с человеком, иногда обнимешь, иногда говоришь о покойном, иногда слушаешь. Иногда людям на самом деле не нужно слов и объяснений, просто сострадание.
Я опознавал священника, отца Мирона, который начинал наш приход в 1993 году, потом стал монахом, никто не знает, за что его убили. Его сбросили в смотровую яму гаража. Я опознал тело молодого человека, который пел в нашем хоре, у меня даже сохранилось видео этого пения... (Он находит видео, где в 2021 году в храме звучит прекрасное мужское пение, и я вижу красивого черноволосого парня). В его квартале тринадцать человек погибло.
Его мама была учительница украинского языка,
пьяные русские ворвались в дом, пытали их и соседей, люди были без ног. Их, чтобы скрыть преступления, оттащили на БТРе и подожгли. Я нашел однажды мужчину - плотника, которого хорошо знал, - он лежал прямо возле своего велосипеда. Прораба, который начинал строить наш храм, россияне убили, когда он вечером вышел на балкон за консервацией. Снайпер убил знакомого, который из села ехал в Бучу на мопеде. У меня поет девушка, ее муж был в Азове, он погиб, но тело его нашли не сразу.
Не дай вам Бог видеть ваших верующих мертвыми на улице, говорю обычно своим братьям.
Но вы вывезли семью на Западную Украину перед войной?
- Да. Я чувствовал, что будет война. Точнее, я с 2014 года отпел уже десяток собственных верующих, с осознанием, что идет война. А перед вторжением читал в алтаре молитву, где говорилось о готовности умереть за государство наше Украинское. И когда я читал слова, у меня как будто волосы на голове зашевелились, было ощущение неотвратимости вторжения. Я семью за неделю до него вывез, а сам остался. Хотел быть с паствой. Но не просто быть, а чтобы польза какая-то была.
26 февраля, на третий день войны в мясопустную субботу была последняя служба, 27 утром зашли россияне. Это была колонна, они обстреляли город, повредили водонапорную башню и поехали дальше. После этого не было ни связи, ни света, ни газа. После 4 марта россияне оккупировали город, коммуникации почти не было. Были смерти... Среди имен, которые вы видели на стене памяти, мама и двое детей.
Через дорогу от храма их дом, они пытались выехать 5 марта. Возле моего дома их машину расстреляли. Отец выполз, а мама и двое детей сгорели в авто. Вот такие люди лежали по нашему городку. Вороны летали над ними, собаки бегали. В четырехстах метрах отсюда был морг, холодильные камеры не работали. У нас кладбище за городом, но ехать и хоронить было нереально.
9 марта из Бучи выехали первые автобусы с людьми, 10-го был гуманитарный коридор. Я встретился с городским головой, который еще был в городе. Он говорит: надо хоронить людей, везти их на кладбище опасно, давайте хоронить на территории церкви. Я тогда не знал, это навсегда, будет ли эксгумация, но согласился, что это надо сделать.
Горсовет еще был на месте, зачистки россиян начались позже. Они тогда просто заходили в каждую квартиру, искали бандеровцев и оружие. Мэру пришлось уехать позже, его дом ограбили, там сделали засаду.
По дороге, если ехать из Гостомеля на Киев, перед мостом, там где развязка была, россияне расстреливали каждую машину. Человек подъезжал к этому месту - его методично расстреливали. Мне звонят, просят приехать похоронить, а я говорю, извините, ну, не доберусь до вас. Больше всего жертв было, когда семьи пытались выехать, и не помогали ни белые флаги, ни табличка: дети. Они выпускали людей только три или четыре раза, когда были зеленые коридоры.
Сначала людей убивали, потому что они хотели спастись, а когда русские уже оккупировали город, то просто расстреливали. Подавляющее большинство из тех, кого хоронили перед церковью, были расстреляны просто в упор без причины, на улице или дома. Поэтому когда мы решили хоронить умерших, люди надевали белую одежду, брали тележки из супермаркетов и собирали тела погибших. На улице Вокзальной лежало около сорока человек.
Знаете, наши священники были первой мишенью. Но ни один из ваших верующих вас не сдал.
- Я вел себя осторожно,
не надевал священнического облачения. Кроме того, я здесь с 1996 года, все меня знали. На моих глазах вырастали дети, которых я крестил и которые приходили ко мне на венчание.
Но жизнь в оккупации - это молитва и понимание, что каждый день может быть последним. Идешь - четыре БТРа стоят. Группа россиян забегает в каждую калитку, обыск делать. Я не увидел вовремя, иду по улице, понимаю, что развернуться и побежать не получится, тогда убьют, поэтому просто иду. Говорю, могу пройти. Они матерятся, попускают. Дальше блокпост, молодых ребят раздевают, татуировки ищут. Я иду...
О чем, какую молитву вы молились в то время?
- Я просто разговаривал с Отцом. Своими словами. Коммуникации с верующими не было. Я раз в сутки лез на сосну, искать интернет, чтобы сказать родным, что я жив, и слезал. Мы в это время получили неоценимый опыт. Мои верующие выезжали с одной сумочкой, не зная, есть ли у них дом. Но большинство, чья семья осталась жива, говорили мне: дома уже нет, но все живы, и нам этого достаточно.
Спать тогда не мог. Было холодно. Меня спасал камин, который я зажигал ночью.
Все время уходило на минимальное обеспечение быта: найти воду, спрятаться от обстрела.
Вы читали заупокойные, когда начали собирать людей?
- Частно, читал литии. 10 марта хоронили первых погибших, их привозили партиями. Здесь же крутилось все, кого-то я должен был проводить к автобусу, приехал трактор, бегом выкопали могилу, пока ничего не прилетело. Похоронили, я что-то короткое прочитал. Потом напряжение росло, я выехал, успел, после этого ко мне пришли с обыском...
Вовремя выехали. Потому что в эти дни россияне уже расстреляли священника Максима Казаччину, а отца Сергия из Херсона допрашивали и страшно пытали...
- Россияне не могли продвинуться, после Ирпеня свирепствовали и возвращались сюда страшные в своей неудаче, мстили гражданским. Когда освободили Бучу, я сразу вернулся. Началась эксгумация.
По всей Буче вместе с селами был расстрелян 501 человек. Более ста у нас, а еще в скверах, огородах. У нас в храме похоронили 116. Большинство я отпевал. Но это была процедура - опознать. Сюда приехали французы с мобильной лабораторией ДНК, они у всех умерших взяли материал для тестов ДНК,
у родственников брали. До сих пор есть неопознанные...
К сожалению, оккупацией опыт войны не заканчивается. Вчера я хоронил молодого военного, 35 лет, который умер от ранений. Ранее я крестил его дочь.
Не ушли ли люди из храма после всего этого?
- Из тех, кого я знаю, все люди остались верующими. Нет у меня людей, которые отчаялись. У меня панихиду поют бабушки, одна из них вторую оккупацию пережила. Когда начинает гореть земля, то люди всегда обращаются к высшей силе.
Помните первую службу здесь после освобождения?
- Да. Накануне Благовещения приехал владыка Епифаний, помолился на могиле, эксгумации еще не было. Привез помощь бучанам в центр помощи при школе. Такой был щемящий момент. Люди приходят зарядить телефоны, здесь митрополит говорит с ними, помощь дает. Накануне объездили всех, пригласили людей на службу на следующий день. Все, кто был в Буче, пришли: молились, плакали, поминали, благодарили, просили о победе. Все-все было на той благовещенской службе.
Отче, а люди, которые погибли - мученики, могут молиться за нас?
- Сложно сказать. У нас был когда-то такой предприниматель и политик Ржавский.
Пророссийских взглядов, русские у него жили. Но как русские бежали, они его расстреляли. Кто он? К сожалению, невинно убиенные не всегда святые. Бог знает их сердца.
У вас такой красивый храм. Все говорят, что храмовое строительство заморожено из-за нехватки средств.
- Мы строились с 2010 года. Храм дорого строить, но если с умом и творчески подходить, самим многое делать, то процесс идет. И когда люди видят, что ты ищешь качественное, но не слишком дорогое, аккумулируешь средства, то все рады помочь. Иконостас из крымского камня, узоры на железе в виде павлов с какой-то этикетки, паникадила и лампадки по собственному проекту изготовили. И местный бизнес, и простые люди - все помогали.
Изменился ли церковный ландшафт в Буче? Общины из МП переходят?
- Из пяти общин, три перешли. Легко это сделала община из Ирпеня. Они всегда хотели, там был проукраинский настоятель, но до войны митрополия мгновенно бы забрала храм. А так сразу после освобождения Киевщины перешли. В Ворзеле, община перешла в ПЦУ - и просто попросили настоятеля забрать личные вещи.
В двух других храмах бывшего МП общины перешли,
но проводить службы в церквях пока не могут. Московский патриархат затягивает это, одно сооружение церкви они приватизировали.
Отдел культуры приглашал их на совместные с нами поминальные мероприятия. А они говорят, мол, не знаем, что владыка скажет. У нас архиерей в Буче из Моспатриархата. Молиться с нами не стали, но один из тех священников пришел просто как гость. Ни одной панихиды не служили вместе. Я с ними пытался общаться, говорю, что мне их церкви не нужны, мне моего храма с головой. Не получается диалог.
Время отца Андрея исчерпывается - сразу три пары пришли крестить деток. Я смотрю на малышей и понимаю, что некоторые из них были рождены совсем недавно, во время войны. Это были счастливые желанные даже в войну дети, счастливых родителей.
И это крещение было своеобразным подарком украинскому священнику, который узнавал изуродованное тело парня с роскошным тенором, который стоял над гробами тех, кого десятилетиями видел в храме. И читал короткие молитвы, чтобы успеть похоронить до обстрела.
Подарок хорошему священнику, который построил храм и сплотил приход, куда приходили на Пасху до семи тысяч человек, - это то, что ни один из верующих не предал его во время оккупации, ни один не оставил приход, когда россияне ушли.
