Первые документированные единичные атаки на нефтебазы в приграничных районах России зафиксированы через несколько недель после начала полномасштабного вторжения, а первый массированный удар в глубокий тыл врага – 5 декабря 2022-го. Тогда беспилотники атаковали военные аэродромы стратегической авиации «Энгельс» (Саратовская область) и «Дягилево» (Рязанская область), которые находятся в сотне километров от украинской границы. Теперь этот процесс поставлен на поток. Согласно подсчетам французского OSINT-исследователя Клемана Молена, только в этом году наши «хорошие дроны» атаковали 130 объектов российской нефтяной и топливной инфраструктуры всех типов, что привело к огромным убыткам в десятки миллиардов долларов. Но кроме нефтепереработки есть еще много других направлений, по которым наши очень успешно работают.
«Мы те, кто переносит войну на территорию врага. Уничтожаем российские объекты ВПК, нефтепромышленности и логистики, арсеналы, аэродромы. Перерезаем экономическую артерию агрессора. Лишаем врага возможности проводить боевые действия сейчас и нападать в будущем»,
- написано на сайте 1-го Отдельного центра беспилотных систем Сил беспилотных систем, который считают одним из самых эффективных и технологичных подразделений ВСУ.
О новой философии войны, которую диктуют современные технологии, – в эксклюзивном интервью для today.ua с главой аналитической группы проектной команды этого центра Александром Сухим.
«Мы не делим операции на дерзкие и недерзкие. Для нас важны результат и системность»- Александр, если бы кто-то сказал в 2014 году, что новости типа «горит Саратовский НПЗ» мы будем воспринимать как обыденность, наверное, покрутила бы пальцем у виска. Но мы уже привыкли к таким сообщениям. То, что раньше считали невероятным, стало рутиной. При этом многим кажется, что красивые видео из России с дымом на полнеба, которые теперь созерцаем каждый день, – это очень легко и просто. Какая подготовительная работа стоит за всем этим? В чем ее сложности? Сколько времени проходит от получения задачи до планирования и реализации, от замысла и слов «вряд ли это реально» до логического завершения?
– Когда мы говорим о глубинных поражениях по территории России,
стоит отметить, что картинка, где все горит и пылает, – это последний шаг очень большого и сложного процесса. До этого работает разведка, планировщики готовят операцию, логисты снабжают ее всем необходимым, и только потом начинается непосредственно боевая работа. За каждым таким поражением стоит труд большого количества людей и огромный объем информации, которую нужно собрать, обработать и превратить в конкретные решения. Конечно, мы не можем рассказывать о деталях планирования или о том, как получаем разведывательные данные.
Решения о целях на территории врага принимают на высшем уровне, далее подразделение получает конкретные боевые задачи. При этом Deep Strike – это не набор отдельных ударов, а системная работа в пределах определенной стратегии. За последний год наши возможности действительно существенно масштабировались: мы можем одновременно выполнять большее количество задач и проводить более сложные операции. Важно и то, что некоторые из них мы реализуем совместно с другими частями Сил обороны Украины, координируя действия для достижения максимальной эффективности.
После миссии каждый экипаж отчитывается - как отработал, сколько средств полетело, что получилось, что не получилось. Это нам дает знания о качестве средств. Финальный шаг – анализ того, что произошло.
- Можете привести примеры самых дерзких и успешных операций?
- Мы не делим их на дерзкие и недерзкие. Для нас важны результат и системность. Крутые операции – это те, которые влияют на экономику врага и его военные возможности. Есть и другое измерение – война перестает быть для российкого населения чем-то далеким, и это сказывается на отношении к ней.
Одна из наших показательных операций, по моему мнению, это удар по 719-й базе артиллерийских боеприпасов у поселка Каменный в Тихорецком районе Краснодарского края в ночь на 21 сентября 2024 года. Этот арсенал входил в тройку крупнейших баз хранения боеприпасов российской армии и был ключевым узлом военной логистики. Позже американская разведка и международные аналитики подтвердили, что в результате атаки было уничтожено около 90% мощностей этого склада. Результаты этой операции отразились на ситуации на поле боя.
Россияне стали медленнее продвигаться, потому что у них начался снарядный голод.
Из последнего, хотя это операции без вау-эффекта, мы успешно работаем по авиации врага на его аэродромах. 23 августа поразили истребители Су-33 и МиГ-29, а также редкий ударно-разведывательный беспилотник «Орион» на аэродроме «Витязево» (Анапа Краснодарского края), 24 августа повредили истребитель МиГ-29 на аэродроме «Миллерово» (Ростов).
– Это операции вашего центра?
– Да.
– Продолжение следует?
– Безусловно. Но надо отдавать себе отчет, что именно.
Идет война на истощение. Сейчас в наше информационное пространство пытаются вбрасывать тезис, что Украина каким-то образом может закончить ее. Но следует понимать, что Россия продолжает продвигаться на отдельных участках фронта, а ее руководство подчеркивает, что не собирается прекращать боевые действия. При этом у врага нет преимущества, которое заставило бы нас пойти на капитуляцию. За минимальные продвижения на фронте россияне платят бешеную цену. Плюс сейчас теряют свою экономику. В какой-то момент эти потери станут безвозвратными.
Это первый аспект.
Второй аспект. Россияне требуют отдать им Донбасс, тогда, дескать, можно будет начать переговоры. Причем представители Кремля повторяют на всех уровнях, что для старта этого процесса не нужна остановка боевых действий. Но с высокой вероятностью можно утверждать, что сдача территории для начала переговоров не прекратит их. Просто наши военные позиции станут только хуже.
Таким образом, наиболее реалистичный сценарий - лишение России экономических способностей вести эту войну. Поэтому мы системно влияем именно на них. Приблизительная оценка за прошлый год (это совместные исследования с Киевской школой экономики) - операции только нашего центра нанесли ущерб экономике врага более чем на 20 миллиардов долларов.
– Круто!
– Есть три направления, по которым мы работаем, – военные объекты, НПЗ, потому что нефть питает российскую экономику, и психологическое влияние.
К сожалению, население России поддерживает войну. Этот феномен очень тяжело объяснять иностранным партнерам. Например, один из самых высоких процентов поддержки войны у москвичей. Хотя, казалось бы,
там живут самые умные, образованные, богатые граждане.
В чем психологический эффект наших операций? Еще недавно для большинства россиян война была чем-то далеким. Они могли смотреть по телевизору репортажи о захвате Бахмута или Марьинки, но сама война не присутствовала в их повседневной жизни. Однако с нарастанием украинских дальнобойных ударов количество выступающих против нее людей, в том числе публично, растет.
- Теперь, если можно, о неудачных операциях.
– Без них никак. Бывают действительно тщательно спланированные миссии, какие не дают того эффекта, на который мы рассчитывали. Причины могут быть разными – от противодействия врага до внешних условий. Это нормально для современной войны. Важно, что потом внутри подразделения мы открыто разбираем такие случаи, потому что именно они дают больше всего материала для обучения и улучшения последующих операций.
- Расскажите немного о вас. Полтора года назад вы добровольно пошли в армию. Это поступок. Чем занимались в жизни?
– Я айтишник с многолетним опытом IТ-менеджмента. На момент, когда принял решение присоединиться к Силам обороны,
руководил командами из трех стран – Украины, Грузии и Польши, которые занимались разработкой программного обеспечения. Это крутые IT-специалисты, программисты, тестировщики, бизнес-аналитики. То есть полный спектр всех специальностей.
Когда началась полномасштабка, погрузился в волонтерство. Помогал сначала, как всегда это бывает, знакомым, затем знакомым знакомых, далее определенным подразделениям, в том числе через крупные фонды. Где-то летом 2024 года, когда стало очевидно, что война надолго, через Lobby X начал искать подразделение с хорошими отзывами, где можно было бы максимально применить свои знания. В итоге выбрал 14-й отдельный полк беспилотных авиационных комплексов, который впоследствии масштабировался в 1-й Отдельный центр.
В полку была вакансия проектного менеджера, достаточно сильно коррелирующая с моей гражданской специальностью. Быстро получил отклик. Кстати, понравился процесс рекрутинга. Глава этого направления в центре – очень сильный специалист, который в гражданской жизни занимался именно этим, поэтому он настроил эти процессы по примеру лучших крупных компаний в Украине.
Я быстро прошел все собеседования и проверки. Самым сложным было присоединение. Как оказалось, когда ты хочешь попасть в подразделение и подразделение хочет взять тебя, иногда не так легко найти место в оргштатной структуре. Поэтому от момента отбора до моего фактического присоединения прошло три месяца.
– Что такое аналитическая группа проектной команды?
- Вообще проектный подход в нашей армии не столь распространен, как в гражданском секторе. С помощью этого подхода мы находим новые способы улучшения процессов управления. Если простыми словами описать мой функционал, то отвечаю за аналитические исследования внутри подразделения. Мы проводим их по натовской методологии «Lessons Learned» (изученные или усвоенные уроки — это опыт, полученный при выполнении проекта или решения задач, который анализируют для улучшения будущей работы).
Объектом наших аналитических исследований может быть любой процесс – от боевой работы до обеспечения личного состава, то есть любая цепочка, в которой находим слабые места. Затем мы даем рекомендации по улучшению и внедряем их. Есть системные рекомендации,
которые нужно внедрять месяцами, а бывают такие, которые можно реализовать через неделю.
Еще мы занимаемся автоматизацией, потому что там, где аналитика, рядом всегда качественная автоматизация. Это разработка программных продуктов, позволяющих отойти от ручных бумажных процедур (борьба с бумажной армией очень важна в современной войне). У нас определенные процессы, происходящие в том числе в боевой деятельности, автоматизированы.
Война быстро меняется, она технологична. Для того чтобы мы в этом цикле изменений были всегда актуальными, нам нужно владеть данными. Например, о нашей боевой работе. Чтобы ими владеть, их нужно собирать автоматизировано. Для этого мы разрабатываем специальный продукт, позволяющий быстро собирать данные и затем их анализировать. Далее аналитическая группа делает выводы и дает рекомендации. Это и есть подход data-driven decision-making. Это когда профессиональный опыт и суждения командира дополняются данными о том, что происходит.
– «Мы не стремимся воевать дольше – мы стремимся воевать точнее. Наше видение — это создание интеллектуальной армии, которая сама формирует правила войны, а не только реагирует на них» — подчеркнул первый командир 14 полка майор Борис Мартыненко, позывной «Фидель». Вы сугубо гражданский человек, в армии не служили, за плечами только военная кафедра в вузе. Какими были первые впечатления в войске?
– Мы живем в определенном информационном пространстве,
в котором очень много страшилок, некоторые успешно масштабируются враждебными ИПСО. Люди армией напуганы.
Хотя я понимал, что иду в подразделение с хорошей репутацией, все равно были волнение, неуверенность, скепсис. Не буду говорить, что все прошло суперидеально, но увиденное однозначно намного превзошло мои ожидания. Здесь важно, что у наших командиров есть не только военный, но и гражданский опыт, в том числе управленческий и бизнесовый. Они пытаются привносить в армию подходы, какие еще десять лет назад были для нее необычными. И это прежде всего человекоцентричность.
- Цитирую сайт центра: «Сила подразделения - в специалистах, которые превращают инженерное мышление в фатальное преимущество на поле боя. Центр ищет не «героев без страха», а профессионалов, желающих реально изменять ход войны и создавать технологии, которые уберегут другие жизни» Кто эти люди, какие служат рядом с вами?
- Само подразделение уже достаточно большое. Мы сознательно пошли служить, практически все добровольцы. Главное – нас всех объединяют общие ценности.
Что касается возраста,
у нас есть как молодежь 18-24 лет, которая приходит по новым контрактам, так и опытные люди 40-50+. Много тех, кто имеет несколько высших образований и знает несколько иностранных языков.
Важно понимать, что за каждой боевой миссией стоит очень много людей. Это не только экипажи, непосредственно работающие с БПЛА, но и инженеры, специалисты по обеспечению, аналитики, штабные секции - без них ничего не полетит.
Поэтому мы не пытаемся найти какого-то универсального солдата — 25 лет, сильного, накачанного, подготовленного. Да и сложно найти человека, уже имеющего опыт работы с Deep Strike. Мы берем людей за их профессионализм. Это может быть программист, проектный менеджер, инженер, логист. Нам важно, чтобы к нам приходили те, кто может привнести новую экспертизу и чему-то научить уже нас. Сейчас очень быстро развиваются технологии и тактики применения. Поэтому желание и умение учиться – это топовые качества, которые мы ищем, когда занимаемся рекрутингом.
«Вопрос не в том, чтобы придумать космическую технологию, а в том, как ее быстро масштабировать»- 24 августа весь мир увидел «парад нового поколения» — по центру Киева прошла колонна наземных роботизированных комплексов «Термит», «Рысь», «Симба», «Ардал», «Змей» и «Ратель», которые помогают нашим защитникам на фронте, в небе над столицей летели перехватчики воздушных целей Vampire, «Лазарь» и Heavy Shot, разведывательные беспилотники Shark и LF-400 и дальнобойные «Морок» и «Январь», на Днепре - морские дроны Sea Baby, Magura и «Сарган». Это просто фантастика, насколько стремительно развиваются современные технологии.
– Скажу о БПЛА.
Развитие действительно очень быстрое, в том числе и тех, которые работают по территории врага. Наш центр действует в двух доменах – Middle Strike и Deep Strike. Основная наша специализация – это Deep Strike, но Middle Strike тоже занимаемся.
Иногда цикл развития какой-либо способности может измеряться месяцем. То есть мы можем достаточно быстро сделать какое-то новое средство или новую конфигурацию средства.
Надо понимать, что средства, которыми мы оперируем, обычно технологичны, но вопрос не в том, чтобы придумать космическую технологию, а в том, как ее быстро масштабировать.
Враг видит наши изменения и очень быстро пытается найти им противодействие. И рано или поздно находит. Как и мы. Это постоянный цикл.
Однако, пока враг ищет противодействие, мы должны масштабировать то, что работает, настолько быстро, чтобы оно имело эффект на поле боя. Потому что если одно простое средство мы усовершенствовали, оно стало более сложным и успешным и мы потом сделали еще одно, такое улучшение в принципе неэффективно. Эффективно, когда создали классное средство, а затем в короткий период смогли сделать их тысячу.
– БПЛА производства каких стран применяете?
– Более 80% средств, которыми мы работаем, – украинского производства. Скорость развития способов действия и противодействия и скорость развития поля боя требует быстрой реакции, в том числе производителей.
С производителями, которые находятся за пределами Украины, работать сложнее, потому что фидбек с поля боя до них доходит дольше. У них есть собственные бюрократические процедуры, не позволяющие им оперативно модифицировать средства. А с украинскими производителями этот цикл гораздо короче.
Второй важный момент, который присущ всем эффективным подразделениям, - наличие своей мастерской, где мы можем перерабатывать и совершенствовать определенные средства в соответствии с изменениями на поле боя. Такова современная украинская практика. У нас есть R&D (research and development – это исследования и разработки, направленные на создание новых инновационных продуктов, технологий или услуг или на усовершенствование уже имеющихся), которое, собственно, этим занимается.
– Наверное, в центр приезжает много иностранцев, чтобы увидеть, как вы работаете.
- Скажем так,
количество желающих приехать именно за нашим опытом огромно. Из очень разных стран. То есть спрос безумный.
Сейчас в мире есть два полюса. Это автократии – Россия, Иран, Северная Корея и Китай, и демократии. Российско-украинская война является частью глобального противостояния этих двух систем. Поэтому во многих странах уже начали отдавать себе отчет, что чем лучше ты подготовлен к потенциальной войне, тем меньше вероятность того, что на тебя кто-то захочет напасть. Потому к нам приезжают учиться.
Одна из проблем, которые нужно решать на уровне государства, – это отсутствие легального механизма экспорта средств. Еще важнее – уже сейчас думать о механизмах экспорта нашей военной экспертизы. Есть страны, которые охотно платили бы деньги за то, чтобы мы их учили, пусть это будет после окончания войны. Поэтому важно работать над государственной политикой, которая позволила бы нам это делать. Это может стать нашей новой металлургией, аграркой или IT. Учитывая это, нужно уже сейчас задумываться над тем, как таким образом конвертировать наш опыт в средства для страны.
– Впервые в истории военного искусства идет противостояние беспилотных систем и средств противовоздушной обороны. Что скажете об интеллектуальных ресурсах врага? В чем они нас опережают, в чем мы их? Какие слабые и сильные их и наши стороны? Боевые генералы говорят, что россияне очень быстро учатся.
– Россияне не тупые, это точно. И хорошо подготовлены. И действительно, не стоят на месте и быстро учатся. Талантливых инженеров им гораздо легче привлекать к работе на ВПК. А у нас иногда очень тяжело молодого талантливого инженера привлечь в войско. Таковы наши реалии.
У украинцев хорошо работает инициатива. Мы любим придумать что-то такое, о чем никто даже не думал. У нас конкуренция производителей. А это всегда двигатель развития. И у нас есть взаимодействие подразделений с производителем, позволяющее быстро вносить какие-либо изменения. У нас классно выходит прямая коммуникация по горизонтали.
Что классно выходит у россиян? Если мы способны сами создавать новые решения, как тот же «Лютый», то россияне могут скопировать какую-нибудь технологию и очень оперативно ее масштабировать.
До определенного времени единственным средством Deep Strike у них был шахед. Они взяли его у иранцев, допилили, улучшили и наладили массовое производство. То есть сделали одно средство и штампуют его тысячами. Если надо, улучшают – и снова тысячами штампуют. А у нас в то же время появляются новые средства и радикально новые действующие конфигурации. В этом разница между нами. То есть они эффективны в масштабировании и в инкрементальных улучшениях. Мы быстрее адаптируемся под условия боя.
– Кто первый сегодня в мире в области БПЛА?
- Может быть, Китай, но никто не знает их реальных возможностей, потому что Пекин сейчас не воюет.
Что касается нас и россиян, у них, например, сейчас появились эффективные реактивные дроны. Они делают ставку на них и баллистику. А мы активно масштабируем свои Deep Strike возможности. В отдельные периоды Украина уже опережала Россию по количеству дальнобойных дронов, применяемых по территории противника.
Другие страны можно разделить на те, что активно учатся на опыте нашей войны, и те, которые продолжают верить в старые доктрины. Достаточно интересен в этом плане опыт текущей войны на Ближнем Востоке,
где современные технологические армии сталкиваются с вызовами массового применения беспилотных систем, к которым они не всегда готовы.
– Насколько эффективна российская антидроновая борьба? Вот мэр Москвы Собянин регулярно отчитывается в соцсетях о якобы успешной работе ПВО и уничтожении летящих на вражескую столицу беспилотников. Например, по его словам, в ночь на 18 августа якобы в сторону Московского региона летело 620 БпЛА, из них 180 уничтожено.
– Возможно, у них сейчас одно из лучших ПВО в мире. Оно очень качественное и его постоянно усовершенствует.
Конечно, они могут иногда завышать цифры того, что сбили. Однако в целом можно однозначно констатировать, что по сравнению с предыдущим годом эффективность наших операций возросла. Важный нюанс: это произошло не потому, что российское ПВО стало хуже – наоборот, враг тоже учится и адаптируется, а потому что мы постоянно улучшаем планирование, анализируем предыдущий опыт и ищем способы сделать следующие операции еще более болезненными для противника. И не стоит забывать, что территория России очень большая,
защитить ее сверхсложно.
– Иногда наши дроны попадают в российские дома.
– Здесь нужно в первую очередь заметить, что современная война, особенно ее дальнобойная компонента, – это очень дорого. Мы не можем бездумно тратить имеющийся у нас ресурс. При планировании операций просчитываем эффективность. Нам неэффективно бить по домам. Наша цель – остановить Россию, чтобы она не могла вести против нас войну. Удар по многоэтажкам такого эффекта никогда не даст. Для нас это просто утраченное средство, которое могло быть использовано для реализации боевого задания. А нам важно, чтобы каждый запускаемый дрон выполнял свою задачу.
Подчеркиваю – мы не сражаемся с гражданским населением. В отличие от россиян, мы знаем, что такое Женевская конвенция. И стараемся работать так, чтобы потенциальные потери среди российского гражданского населения были минимальными. Мы никогда не сделаем того, что они сделали в Кривом Роге, запустив 21 августа управляемые дроны по торговому центру в разгар дня.
Даже если заданием будет завод или любой промышленный объект, используемый в военных целях,
мы все равно учитываем риск для гражданских. Наша задача – вывести из строя производство, а не наносить вред гражданам.
Но, к сожалению, это война, и полностью исключить риск для гражданского населения невозможно. Принципиальная разница заключается не в том, случается ли такое вообще, а в том, является ли это целью операции.
Современная война оставляет очень много доказательств, в том числе и видео прилетов. Трагедии в Кривом Роге и других городах свидетельствуют, что россияне атакуют целенаправленно мирных украинцев.
– Какие картинки периода вашей службы в Силах беспилотных систем запомните на всю жизнь?
– Это, пожалуй, мое первое участие в миссии. Для человека, который видит такое впервые, все выглядело как магия. Уровень слаженности и автоматизма экипажей, готовящих и запускающих средства, такой, что им могли бы позавидовать даже механики Формулы-1, которые в считанные секунды обслуживают болид на пит-стопе. А потом ты просто стоишь и смотришь, как одна за другой наши «птицы» взлетают в ночное небо и исчезают за горизонтом. Такие моменты навсегда врезаются в память.
А вообще, наша боевая работа кому-то может показаться не очень разнообразной, поскольку она четко распланирована. Мы постоянно работаем над эффективностью. Особенно поражает, как со временем растет мастерство экипажей. Сейчас ребята выполняют намного быстрее то, на что раньше требовалось гораздо больше времени. Работают буквально на автомате. Это действительно круто.
- Насколько опасна такая боевая работа для самих экипажей?
– Риск, конечно, есть. Планируя операции, мы всегда максимально его учитываем. Наш приоритет – это жизнь личного состава. Если видим угрозу, не будем рисковать людьми ради выполнения задачи любой ценой.
– Командующий Сил беспилотных систем Роберт Бровди, позывной «Мадяр», сказал, что надо возвращать боль врагу. Чего ждать россиянам? Удастся ли нам наращивать масштабы поражений «жирных» целей?
– Мы не офис простых решений и мы не об эмоциях. Мы об эффективности.
В первую очередь хочется отметить, что если в 2022-2023 годах враг мог бить по нам, не получая ответа, то, начиная с 2024-го, мы начали немного отвечать, в 2025-м нарастили наши способности отвечать еще больше,
а в этом году отвечаем уже конкретно.
Однако есть такой нарратив, в том числе в нашем обществе, что мы провоцируем врага. Но важно понимать: что мы ни делали бы, россияне будут бить по нам в любом случае. Даже если завтра Украина перестанет использовать дальнобойные дроны, Россия не прекратит атаки. Поэтому наша задача - не бояться спровоцировать врага, а системно уменьшать его способность вести против нас войну. Но есть нюанс. Если будет выбор – сделать очень больно российскому населению или их военно-экономической машине, я как аналитик делал бы фокус именно на втором. Почему? Потому что в короткой перспективе – здесь и сейчас – мы можем получить удовольствие от того, что Москва посидит день без света. А в долгосрочной враг больше пострадает от того, что у них наконец-то накроется экономика. Потому я за такую стратегию.
Завершая, хотел бы донести до читателей важный месседж: не стоит надеяться на легкое завершение войны. Если Украина подпишет какое-то соглашение, которое сделает невозможной защиту от последующей агрессии и даст России возможность восстановить свой военный потенциал,
с большой вероятностью может повториться чеченская история, когда враг восстановится, поработает над ошибками и нападет снова. Следующая война может стать еще более тяжелой.
Более ста лет назад мы потеряли свою независимость, потому что люди не хотели сопротивляться. Закончилось это сначала репрессиями, затем Голодомором, а затем те, кто не хотел воевать против России, штурмовали Финляндию. Десятки тысяч принудительно мобилизованных украинцев погибли в снегах этой страны.
Поэтому единственный вариант – сделать так, чтобы для России не было смысла и возможности продолжать эту войну, то есть кардинально уменьшать ее экономический и военный потенциал, при этом масштабируя собственные способности. Они нужны нам не только для завершения этой истории. После войны способность Украины нанести агрессору неприемлемые потери должна стать одним из факторов стратегического сдерживания. Потенциальный противник должен еще до начала агрессии понимать, какой будет ее цена.
А для масштабирования нужны средства, технологии и люди – военные, инженеры, аналитики, программисты, логисты и многие другие специалисты. И, конечно, требуется поддержка общества. Государство обеспечивает много наших потребностей, но волонтерская помощь позволяет нам все делать больше и быстрее. Нам публично и непублично помогают волонтеры, бизнесмены, деятели культуры и многие другие люди, за что им огромная благодарность. Все это приближает окончание этой войны на приемлемых для нас условиях. Как военные стратеги мы не можем рассчитывать на черного лебедя, то есть ждать, что Путин умрет. Еще надо отдавать себе отчет, что не будет такого – снесли Кремль, и на этом все. Остановить Россию – это системная работа, кирпичик за кирпичиком. И враг должен истощиться первым.
